Алексей Андреев. "Мир тропы. Очерки русской этнопсихологии"
(изд. «Тропа Троянова», С.-Петербург)


Видение

Понятие "видеть то, что говоришь или поёшь" неожиданно вернулось ко мне с моим последним учителем и связало все годы ученичества в нечто целое, потому что напомнило и о первом учителе, Степаныче, и о его преемнике Дядьке. Всплыло это на обучении духовному пению, а привело к Очевидностям.

Мы сидели вечером у Похани и пели "Течёт речка по песочку". Как и всё, что пел Поханя, эта песня обладала особой силой воздействия. Что-то такое он делал, пока пел, что к концу песни полностью меняло моё состояние, но что, я никак не мог понять.

Он посмеялся и сказал, что надо всего лишь видеть то, что поёшь. Я почувствовал себя очень уверенно - это-то я знал после бабы Любы! Мы ещё раз спели первый куплет:  

Течёт речка по песочку,
Бережочек точит.
Молодой казак, молодой казак
Атамана просит.

- Что происходит? неожиданно спросил Поханя. Ну-ка расскажи, что там происходит.

- Ну что... пожал я плечами, речка течёт, казак атамана просит.

- Ага, невнятно ответил Поханя, подумал и спросил, Про пространство тебе объясняли?

Это было неожиданно, и я почувствовал себя словно на экзамене. Как я ни пытался применить знания, полученные у бабы Любы, они не работали. Пришлось лихорадочно вспоминать, что говорили мне про пространство Степаныч и Дядька. Про пространство говорили много; но в голове у меня это было очень разрозненно, поэтому я по ходу постарался свести свои знания к какой-нибудь системной формуле:

- Пространство  это пространство сознания, а физическое пространство  это простор...

Получилось весьма коряво, но Поханю это удовлетворило.

- Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!.. улыбнулся он. Ну, так что здесь  простор или пространство?

- Сначала простор, теперь уж не слишком уверенно сказал я, потом пространство...

- Почему? - передразнил он меня, сделав растерянное лицо, но тут же ободряюще улыбнулся.

Поханя, в отличие от Степаныча, никогда не издевался надо мной, и даже не обзывал дураком, как частенько делал Дядька. Я молчал.

- Потому что ты картинки смотришь, а не песню видишь! Пространство  это мир. И вся песня мир. А кто его делает?

- Кто поёт, ответил я. Хотя... пожалуй, нет. Мы её берём из памяти, а там она уже сделанная. Похоже, сначала тот, кто мне её спел, а потом я, когда пою.

- Да, можно сказать, тот, кто её тебе спел, сделал этот мир для тебя. А теперь ты делаешь его для других, для слушателей... Даже если поёшь для себя, ты можешь делать мир, а можешь войти в тот, что есть, и побродить там. Но тогда ты будешь слышать его голос. Даже сквозь свой. Значит, и тогда, и когда ты сам поёшь, есть один человек, который делает мир. Значит, законы одинаковы? я кивнул ему, И законы эти  что ты ли, что другой  но вы творите пространства и творите своим видением! я опять кивнул ему. Он усмехнулся и спросил. Так что здесь с пространствами?

- Два пространства... уверенно начал я и осёкся, потому что почувствовал, что теперь ничего не понимаю.

- Три, три пространства, очень спокойно сказал Поханя. И ты делаешь только одно из них.

Не понимаю почему, но эти слова внезапно взбодрили меня. В них словно был ключик к тайне. Поханя засмеялся:

- Ожил! Ты кого поешь-то?

- Как кого? Песню...

- Про кого?

- Про казака, про кого!.. и тут до меня дошло, Ну конечно, три! Ведь человек же еще! Я пою казака!

- Ты делаешь пространство сознания казака, подтвердил мою догадку Поханя, а он делает все остальные пространства! Значит, речку он просто видит перед собой, а потом... опять появился вопрос. Начни с того, что ты его видишь, ты смотришь в его пространство, успокоил меня Поханя.

- Ну. Что он делает?

- Лежит на берегу и смотрит на реку? предположил я.

- На реку?

- Да.

- На реку?!

- Подожди, вдруг сообразил я. В простор!

- В пространство истинного Мира, в простор! подтвердил Поханя. А потом?

- А потом он видит Атамана  Подожди, подожди! Потом он вспоминает, потом он смотрит в пространство памяти!

Поханя даже ничего не сказал, он просто рассмеялся и повел песню дальше.

Отпусти же, атаман,
Отпусти до дому,
Знать, соскучилась, знать, намучилась
Милая Маруся.
Отпустил бы я тебя,
Долго ты пробудешь.
Ты напейся воды холодной 
Про любовь забудешь.
Пил я воду, пил холодну,
Пил не напивался!

На этом месте я прервал песню и воскликнул:
- Ещё оно пространство памяти!


Поханя кивнул не останавливаясь:

Любил девушку чернобровую,
С нею наслаждался.
Вот ведут, коня ведут,
Конь головку клонит.
Молодовова, чернобровова
Казака хоронят.

Вот тут я пришел в замешательство. Ясно было, что пространство сменилось. Но что-то во мне сопротивлялось тому, чтобы признать его простором. Я колебался. Поханя прервал песню и ждал довольно долго, потом приказал:

- Перестань искать правильный ответ. Просто смотри в то пространство, которое делаешь ты!

У меня получилось не сразу. Пришлось подавить сомнения в самом себе и заставить не спешить. Я собрался и, успокаиваясь, начал все сначала  ощутил, что я смотрю в пространство сознания казака, который лежит на берегу... смотрит на реку... вспоминает разговор с атаманом... вспоминает свои воспоминания во время этого разговора, так сказать, свои аргументы... и как их отвергали... обиделся, и даже не сразу понял, что это и я обиделся, по крайней мере, чувство обиды явственно зашевелилось во мне, подталкивая к каким-то действиям... тут я заметил, что попался в чужие чувства, и уже готов мстить "всем этим гадам!', и меня заколотило точно в ознобе.
       
- Лучший способ отомстить другим  это убить себя, сказал я Похане, ощущая, что голос мой изменился. Наказать их всех самоубийством! Хлопнуть дверью и сбежать!

- И какое решение он принимает, раз осознал это?

- Он снова глядит на реку. Раз он снова глядит на реку... то есть в пространство настоящего Мира, получается... значит, он будет жить и драться за свою жизнь, все в том же изменившемся состоянии произнес я одно из самых первых заклинаний, которому меня много лет учили на Тропе. Мне думалось о том, что Я еще много раз буду заново и заново понимать его смысл.

Течёт речка по песочку.
Бережочек точит.
Молодой казак, молодой казак
Атамана просит!

Какое-то время я был точно в эйфории, но внезапно почувствовал чуть ли не тоску. Я прятал её, сколько мог, но тут в избу вернулась откуда-то тетя Катя, и я не выдержал и спросил ее:

- Тёть Кать, ну почему я такой тупой?!

Она только засмеялась и предложила покормить нас. В сущности, вопрос был обращен к Похане, и он это понял. Он движением руки отправил бабку и задумался.

- Это не ты тупой... Просто ты пока не различаешь видение и очевидности. Тебе говорили про очевидности?

Да, мне действительно очень много говорили про очевидности. Дядька чуть не неделю рассказывал мне про них, а Степаныч, проделывая всякие чародейские штуковины постоянно повторял, что я попадаюсь на очевидности. Степаныча я не понимал совсем, после Дядьки в моей голове осталась сложнейшая почти никак не связанная каша заумных понятий. Когда я его слушал, мне казалось, я все понимаю, но после вопроса Похани вдруг стало ясно, что я не хозяин этим знаниям. Я начал копаться в своей памяти, но дед остановил меня.

- Потом, потом сядешь и повспоминаешь. А сейчас, значит, пора пощупать самому, сказал он и начал освобождать комнату для борьбы. Вставай, вставай в любки!

Любки, на любки  чисто Владимирское обозначение русского кулачного боя. Любая драка может идти "на любки", то есть не на смерть. Но то, чем владел Поханя, было вполне самостоятельным видом этого боя, возможно, с довольно древними корнями. Во всяком случае, его самого учили деды. Мы с ним частенько занимались любками прямо в этой горнице, поэтому я поднялся и встал напротив него.

- Давай, борись, велел он.

Я начал осторожно приближаться. С ним я не рисковал действовать напропалую.

- Да ну! Чего ты ходишь?! Борись давай как следует  я не буду ничего делать. Ну, не расшибай только сильно, если бросишь.

Я понял, что он просто хочет что-то показать, и осмелел. Стараясь быть поточнее, я подобрался к нему и сделал захват правой за его левую руку поближе к плечу, как бы для броска через бедро. Точнее, мне показалось, что сделал, потому что, хоть он и не убрал свою руку, но моя словно провалилась сквозь пустоту и я повалился назад.

- Да не бойся, не бойся, хватай сильнее! подбодрил меня Поханя.

Не понимая, как же это я так оконфузился, я вскочил на ноги и сделал захват левой за его правую, а правой за шею и упал сквозь всё ту же пустоту вперёд, едва успев подставить руки, так что даже отбил ладони об пол. Тут уж я понял, что что-то не так, и начал действовать с предельной осторожностью, но быстрее. И при каждом входе в захват оказывался в пустоте, которая хлёстко била меня об пол. С какого-то момента я уже не надеялся провести бросок и бился лишь за то, чтобы не упасть, устоять на ногах. Мне всё казалось, что теперь я понял и у меня получится. Но не получилось раз двадцать, если не больше. При этом сам Поханя даже не делал попыток меня не то, что бросить, даже подтолкнуть слегка. Он только смеялся, а потом начал спрашивать:

- Понял? Ну, понял? Видишь её? Нет? Да?

"Её" я не видел, но какое-то понимание у меня начало появляться. Наконец я не выдержал и спросил его:

- Да кого видеть-то?

Тогда он отодвинулся от меня и показал на свою грудь, даже постучал по ней:

- Смотри! Плотная штука? Я кивнул.

- Потрогай!

Я потрогал, даже постучал по ней кулаком.

- Очевидно?

- Очевидно.

- А я тебе говорю, что это пустота!

- Как?

- Так! Это и есть основная западня, в которую нас ловит мышление. Очевидность  это только человеческое мнение, а не закон! Не закон природы! Это твоё личное право  верить в неё или не верить. Вот ты веришь, что тело плотное, он ещё раз постучал по груди, и ты плотный. А я не верю! Я просто вижу пустоту  и я пустой! Я  пустота! Ну-ка возьми меня! и он опять начал двигаться вокруг меня, и его тело исчезало, точно тая, из моих рук. В любках эта работа называется пустеньем, но говорить о ней надо особо.

В тот раз, вернувшись от Похани домой, я действительно долго просидел, вспоминая всё, что мне говорили про очевидности.